Московский Музыкальный театр

имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко

Афиша     Заказ билетов     +7 (495) 755 33 27, +7 (495) 755 33 73
  • Новости
  • Отзывы
  • О компании
  • Контакты
  • Заказ билетов
  • О.А. Радищева "История театральных отношений. 1917-1938" » (39)

     Сам Немирович-Данченко не очень-то в свои проекты верил что видно по его дальнейшим рассуждениям в письме к Станиславскому, написанном после вечера у Луначарского. Для него все это было способом не дать заглохнуть имени МХАТ в Москве и не вызвать дополнительное «давление властей» На самом деле он не находит никаких замечательных актеров в студиях, кроме М.Чехова, который, однако же, провозгласил свое «почти религиозное» направление в искусстве. Признать Первую студию способной заменить Художественный театр Немирович-Данченко не мог, видя в ней неоправданные претензии на это, но не видя ни одного достойного спектакля.

     

    Немирович-Данченко сосредоточился на других проектах: не на один ближайший сезон, а с прицелом на будущее когда Художественный театр вновь сойдется в Москве с имеющимися здесь силами. Предварительные мысли он также изложил в этом письме к Станиславскому. Через несколько месяцев ему представилась возможность высказать их при свиданиях. Сначала Подгорному в Москве, потом всем в Германии.

     

    Станиславский командировал Подгорного в Москву для обсуждения плана нового заграничного сезона и еще одного щекотливого вопроса. Он касался срока продления гастролей. Первоначальный срок был до февраля 1924 года. Об этом сроке Немирович-Данченко хлопотал и его добился. Теперь же Станиславский и «старики» просили увеличить срок до 1 апреля 19/4 года. В Чикаго при обсуждении этого срока девять пайщиков из четырнадцати высказались за продление гастролей, но гарантировали вернуться в феврале, если только того потребует Немирович-Данченко.

     

    Вероятно, они понимали, что дополнительные два месяца их отсутствия есть испытание терпения и сил Немировича-Данченко. Поэтому Подгорному был дан наказ, объясняя выгоду такого срока, подчеркнуть, что окончательное решение в руках Немировича-Данченко.

     

    Объяснение между Подгорным и Немировичем-Данченко очевидно произошло резкое. Подгорный телеграфировал из Москвы 4 июня 1923 года: «Положение театров критическое. Чтоб продержаться до конца сезона и нести ответственность Владимир Иванович требует 5 тысяч долларов для приготовления летом новой постановки». Черновик этой телеграммы написан рукой Немировича-Данченко.

    В телеграмме он еще писал: «Если пайщики согласны, можете ратифицировать договор». Речь шла о подписании договора с Гестом. Потом эту фразу он вычеркнул. Может быть, оттого, что было похоже на торг. Но по телеграфу фраза все-таки была передана.

     

    Пайщики жались, но не потому, что были жадны, а потому, что финансовые результаты гастролей были плачевные: сплошные долги Гесту и Особому комитету. Немирович-Данченко догадывался, что пайщики не склонны идти на жертвы: или ограничивать сезон, или посылать доллары. За это, полагал он, им придется принести в будущем «гораздо большие жертвы».

     

    Однако Станиславский отнесся к делу с пониманием. В записной книжке Подгорного он написал своей рукой.

     

    «Выдать за моей ответственностью — на содержание и охрану театра МХТ в Москве Г[ну] В.И.Немировичу-Данченко три тысячи долларов. 20 июня [1]923 К. Станиславскии Берлин» .

     

    Это был, с одной стороны, компромисс, потому что сумма была неполная, с другой - акт солидарности с Немировичем-Данченко. Однако обстоятельства сделались благосклонны: недостающую часть суммы компенсировало советское правительство. Совет Народных Комиссаров своим Постановлением от 22 июня 1923 года ассигновал в честь предстоящего 25-летия МХАТ на его «дальнейшее развитие» четыре миллиона рублей.

     

    Немирович-Данченко узнал об этом, находясь уже в летнем отпуске за границей. Он разволновался оттого, что гастролирующим «старикам» не только ничего «не дадут из Совнаркомовского подарка, но еще у них взяли 3 тысячи долларов» Те самые, что выдал под свою ответственность Станиславский. Тогда Немирович-Данченко пообещал их вернуть «из первых же денег Правительства». Сам же он решил тратить эти деньги весьма экономно: не пускать сразу на ремонт, а растянуть, чтобы в крайней необходимости можно было брать в долг у самих себя. Главное — театр был спасен.

     

    В Берлине в эти дни стояла превосходная погода. Первые, с кем Немирович-Данченко встретился, ужинал и обсуждал дела были Лужский, Бокшанская, Таманцова и вернувшийся из московской командировки Подгорный. Станиславский был в это время во Фрейбурге. С некоторыми сообщениями от Немировича-Данченко к нему из Берлина ездили Л. Д. Леонидов и Бертенсон. Единственное свидание основателей МХАТ произошло через два месяца, в один из последних дней отпуска Немировича-Данченко, почти по пути его домой, в Москву.

    Местом свидания стал Варен — «довольно приятный чистый немецкий город». По впечатлению Лужского, достопримечательностью его было «озеро с сильной волной», набережная и окрестности в соснах. Для подготовки нового сезона гастролей был снят театр, имевший в своем здании небольшой ресторанчик — несомненное удобство для бездомных артистов, проживавших без хозяйства по разным виллам. К театру приезжали на моторной лодке через озеро, а Подгорный и Таманцова — другим путем, на велосипедах.

     

    Описание встречи Немировича-Данченко со Станиславским и труппой Художественного театра в Варене нашлось в дневнике Лужского. Все в этом описании передает патриархальность свидания. Лужский пишет 21 августа 1923 года:

     

    «Опять ясное ууэо. Иду на сборный пункт, чтобы встретить Вл. И. в Tannenhof. Хорошая погода, я пошел и застал всех почти дожидающихся около виллы Dachein, где живут Румянцевы, отсюда пошли к набережной, т.к. кто стал говорить, что едут на пароходе, а кто — на лошадях. Пошли, т[ем] б[олее], что и труба слышна была пароходная' Пришли, но приехала одна Успенская сказать, что едут на лошадях.

     

    Опять пошли к даче Dachein и скоро увидели шагом едут, пара лошадей в ландо, которая остановилась у Rohr, где предполагалась остановка В.И.; К.С. и другие спросили, где же седоки, и узнали, что они идут пешком. Пошли навстречу и скоро увидели фигуру В.И.

     

    Встретились; я успел сказать ему после того, как он попил кофе, о II студии и перекинуться двумя словами о «Кармен-сите». Все-таки хочет ставить оперу!

     

    Говорил речь, которая вся была проникнута как будто тем, что надо быть в мире, надо работать и больше вместе, несмотря на ссоры и трудность положения; каждый должен принесть жертву: одни — старым трудом, молодые — неинтересным трудом.

     

    М[ежду] п[рочим], когда шли к помещению, где будут репетиции, то в небе летали двое, хоть, м[ожет] 6[ыть], не орлов, то хоть ястребов, а когда В.Ив. говорил, сидя на диване с К.С., то у их ног лежала собака (Верность?).

     

    В 4 1/2 в пансионе, где К.С., Москвин, был чай с сладким пирогом, а после у террасы снимались и группой и группой отдельно — одни бывшие тут в Варене юбиляры.

    Проводили Вл.Ив., сел он в парусное судно (мотор не ходил, был законтрактован на прогулки), и оно медленно его стало отводить от берега; с ним Успенская, Подгорный, Бокшанская, Рипси, Давыдыч Леонидов и Бертенсон, два-три из публики. Когда отъехали на расстояние лодки, Вл.Ив. просил Успенскую снять нашу группу на берегу; какие-то немцы просили их взять, чтобы лодка воротилась, но им сказали, что она заказная, и они успокоились, да скоро и пришла другая, а в это время грязно-серый паром почти уже был виден около пристани того берега.

     

    Уезжая, В.И. сказал, на слова Бурдж[алова], что надо в Москву, что да надо уж, а то - не знаю, что ж будет». (Бурд-жалов был недоволен краткостью встречи и тем, что «не смогли ничего толком узнать» от Немировича-Данченко.)

     

    Погода начала понемногу портиться, «даже после отъезда В.И. две-три капли брызнули», а на следующий день было «утро серенькое, принимался уже идти дождь». Погода, как и аллегории орлов-ястребов и собаки, соответствовала колебаниям, которые поселил в душах оставшихся Немирович-Данченко. То ли их ожидает через год дома победа, то ли поражение и печаль...